Темное небо вспарывает яркая вспышка.
— Со стороны Бахмута полетело…
— А сколько до него?
— Километров 40-50 по прямой.
В нашей небоевой машине —три человека. За рулем — Карен Джанунц. Игорь Логвиненко пробует дозвониться Денису Куренину. Выехав сутками ранее, тот доставил гуманитарку в ЛНР и теперь ждет нас в Горловке.
Это моя третья командировка на Донбасс, и по традиции — с администраторами группы «Стоим Zа Донбасс АрмаVир». Но поездка не просто гуманитарная. Отчасти экологическая, ведь из Армавира в Горловку передали три десятка саженцев для высадки «Аллей Единства».
Город без света
Прифронтовая Горловка выглядит безжизненной. Всего восемь часов вечера, а людей — раз- два и обчелся. Ощущение глубокой ночи — в домах почти не горит свет. Мы даже фары выключаем, заезжая на задний двор советского здания, где встречает Денис.
Не задерживаясь на улице и подсвечивая ступени фонариком, он идет на жилой этаж. Я — следом.
В выделенной мне комнате — раскладушки и маленькие диваны, а в коридоре фотографии на стенах соседствуют со стендами о военном обмундировании и снаряжении, листовкой о предателе.
Поднявшись к Игорю и Карену, понимаю, что жилые помещения одинаковы: армейские койки или раскладушки, столы да стулья. Окна зашторены либо обиты плотным материалом. Одно из таких — около уборной, где частично разобран потолок — свидетельство «прилета» в крышу. После него, видимо, появилась и пробоина в окне между этажами.
Под раскаты «прилетов»
Рассматриваю снимки, когда на улице раздается хлопок — неожиданный и достаточно громкий. Прислушиваюсь. Вспоминаю звуки «прилетов» на видео, присылаемых бойцами — героями моих публикаций, и догадываюсь: это был «выход».
— Наши обстреливают, — подтверждают волонтеры.
Через 15-20 минут гулкие, похожие на выхлоп из трубы звуки сменяют другие — более тихие и раскатистые.
— А это уже «прилеты».
Страха не испытываю, видимо, сказывается усталость из-за долгой дороги, а может, потому, что разрывы снарядов звучат далеко. Отчасти это плохо. Бойцы и военкоры говорят: отсутствие страха лишает инстинкта самосохранения.
Ужинаем под раскаты «прилетов». Волонтеры вспоминают о предыдущих поездках в Горловку. Разговор обрывает стук, и в комнату входит одетый в гражданское боец.
— Ребят, наша вина, что летают падлы, — говорит он о «птичках». — Выключите свет, а?
Оказывается, за несколько часов до нашего приезда ВСУ ударили БПЛА по многоэтажке. Но об этом я узнаю позже, когда дома включу сим-карту и увижу новости…
В тумане
Поднявшись к себе, оцениваю расположение раскладушек: пять — в ряд напротив двери, еще одна — возле окна. Помня фразу «…отойдите от окон…» из инструкции по безопасности, выбираю постель у самой двери.
Просыпаюсь задолго до будильника — около пяти утра. Сна нет, поэтому встаю и в утренней рутине сталкиваюсь с бытовой проблемой жителей Донбасса — в открытом кране нет ни капли воды. Возвращаюсь за бутилированной, но на лестнице выглядываю в разбитое окно и впервые вижу Горловку при свете дня.
Рыжая листва дерева оказывается единственным ярким пятном в «молочном» пейзаже — город заволок густой туман.
Жизнь за решетками
Утренний воздух свеж, а Горловка, хоть и измучена войной, но по-своему красива. Свободного времени — часа полтора, поэтому с Игорем и Кареном решаем пройтись.
По дороге фотографирую старый дом с каменным балконом и четырехэтажное здание с датой «1953» под выступом крыши. Прямоугольный козырек над дверью покосился, от второго остался лишь полукруглый след и торчащие штыри, а серая штукатурка осыпалась кусками. Тем не менее архитектура сохраняет былую красоту.
От разрушительных прилетов многие окна защищены решетками — иногда в два, а то и три слоя. Кое-где стекла на первых этажах обложены плотно набитыми мешками. Изредка видны валяющиеся под стенами ящики от снарядов, а на асфальте — «брызги» — повреждения от разрывов.
Регулярно обстреливаемый общественный транспорт выходит на маршрут позже, и многолюдными улицы становятся после девяти часов. К тому времени мы встречаемся с Денисом, Ольгой — читателям «АС» она знакома под позывным «Волчица», и местным депутатом Эдуардом Полепкиным. Вместе выезжаем в детский социально-реабилитационный центр для несовершеннолетних.
«Подарите мне танк»
Это целый комплекс зданий, но нам нужно в главный корпус. Встречает Эдуард Соколов, директор учреждения. Показывает новый компьютерный класс и интерактивную песочницу для детей, которых в этот момент собирают воспитатели.
Когда ребятня высыпает на улицу, становится непривычно для Горловки шумно. В детском центре, хоть и возвели игровые площадки и футбольное поле, вдоволь набегаться нельзя — детей редко выводят на длительные прогулки, берегут от кружащих над городом дронов.
— Сегодня туман, хорошо.
— Их это не остановит, если захотят напакостить…
Разговор воспитательниц прерывает гомон детей, окруживших депутата. Эдуард Полепкин здесь частый гость, поэтому малышня обнимает его и наперебой спрашивает:
— Подарите мне танк на Новый год?
— А мне автомат?
— И мне!
— Зачем вам автоматы? — «Волчица» качает головой.
Однако выросшим на войне детям не приходит в голову попросить «мирные» игрушки, телефоны или планшеты — то, о чем просят их сверстники в мирных городах.
У кого-то из ребят, живущих в центре, родители погибли, другие из неблагополучных семей. По-этому они в каждом взрослом ищут любовь и ласку. Увидев, как другие прижимаются к Ольге и Эдуарду, в меня почти с разбега врезается и крепко обнимает мальчуган. Когда спрашиваю возраст, он показывает сразу десять пальцев, сильно пре-увеличивая, — на вид ему не больше четырех-пяти лет.
— В нашем центре дети живут не больше одного года. За это время решается их дальнейшая судьба: вернутся они в семью или по-едут в интернат. Сейчас здесь находятся 19 воспитанников от 3 до 18 лет, — говорит директор центра.
Пока общаемся, ребята хозяйничают. Управляясь лопатами, что порой выше них, высаживают привезенные из Армавира растения. Уже знакомый мальчуган помогает товарищам, но заметив, что фотографирую, просит телефон. Присаживаюсь рядом и показываю, как снимать. Однако пальчиком он закрывает камеру, поэтому «щелкаем» вместе — в галерее появляются сделанные ребенком снимки.
Возле Горького
Отгрузив гуманитарку, отправляемся дальше — в парк имени Горького. Тропа, по которой едем, густо окружена деревьями и напоминает лес. Эта часть парка контрастирует с расположенной по соседству современной зоной отдыха, вымощенной новой плиткой. Здесь стоят еще советские аттракционы: паровозики, карусели. Выглядят заброшенно, но функционируют.
— Тут было летнее кафе, — «Волчица» показывает на кирпичное строение с бело-голубыми витыми решетками.
Краска на них местами облупилась, металл поржавел… Почему-то вдруг представляю, как когда-то — еще до 2014-го — в кафе сидели взрослые и наблюдали за резвящейся на аттракционах ребятней.
Площадь парка — 42 гектара. Здесь отдыхали жители ближайших микрорайонов. Сейчас его благоустраивают. Глава Горловки Иван Приходько рассказал, что за пять лет парк восстановят, оградят по периметру, смонтируют видеонаблюдение и заменят аттракционы.
А в это утро вклад в восстановление родной Горловки вносили подростки, сотрудники администрации и активисты. Привезенные из Армавира туи и можжевельники они высадили около памятника Максиму Горькому. С писателем горловчане долгие годы вели переписку и даже присвоили ему звание почетного шахтера «Кочегарки» — угольной шахты города.
Реабилитолог
Среди участников экомероприятия — учитель физкультуры школы № 41 Сергей Гавринев. Есть у него вторая профессия. В Горловке открыли центр протезирования и медицинской адаптации, где Сергей работает реабилитологом.
У самого Гавринева вместо правой ноги — протез.
— Последствие ранения?
— Из-за мины «стодвадцатки».
— А где воевали?
— В 2022 году защищал родной поселок Зайцево. Там мину и «поймал», — рассказывает Сергей и вдруг улыбается: — А познакомьтесь-ка с Виктором Петровичем. Тот еще активист!
Вставший рядом пенсионер тоже на протезе. Опираясь на палочки, он смеется: «Это что, получается, мы в новостях будем?»
— Диалог из «Операции Ы» помните? — спрашивает Сергей. — Там Федя на все работы вызывался… Виктор Петрович у нас такой же. Во всех мероприятиях участвует, и из огорода его не выгонишь.
— Ругаются, что иногда даже поужинать забываю, — хмыкает пенсионер.
Виктор Петрович — один из пациентов Гавринева. На протезы в горловском центре ставят всех: и инвалидов войны, и тех, кому ампутировали конечности в результате заболеваний.
— Команда у нас «в теме», — делится реабилитолог. — Протезист тоже с протезом, а у администратора супруг — военный, потерявший обе ноги и руку. Мы понимаем не только специфику работы, но переживания и страхи пациентов.
— Много их?
— Сейчас в очереди около 80 человек, — отвечает Сергей. — Одним нужно изготовить и впервые установить протезы, другим заменить старые.
— Быстро к ним привыкают?
— По-разному. Все от характера человека и его подготовки зависит. Одни быстро приноравливаются к протезу, но кому-то месяц, а то два и три на это требуется.
Военный юмор
Снова перегружаем гуманитарку — теперь из машины, на которой Игорь Логвиненко и Карен Джанунц возвращаются в Армавир. А мы с Денисом едем к «Волчице».
В служебном офисе, куда привозят гуманитарку, кипит жизнь: приходят и уходят военные, обсуждая срочные вопросы, перекрикиваются из кабинетов сотрудники. Рабочий стол Ольги завален документами, на компьютере открыты таблицы. У входа — магнитная доска со списком, поделенным на трехсотых — раненых, и двухсотых — погибших. Возле некоторых фамилий стоят вопросительные знаки. Видимо, судьба этих людей неизвестна…
Из строгой обстановки выбиваются детские рисунки на стенах. Под одним — подпись «София, город Армавир».
Ольга с Денисом уходят для передачи гуманитарки, собранной армавирскими волонтерами, и я остаюсь с «Малым». Коренастый, короткостриженный парень маркирует коробки смартфонов, предназначенных военным, — гаджеты можно подключать к «птичкам».
«Малому» неудобно самому клеить этикетки и отрезать скотч, поэтому предлагаю помочь.
— Давай, — отвечает парень.
Он разматывает скотч, оставляя под ним ярлыки с напечатанным текстом, а я отрезаю клейкую ленту. В четыре руки работа идет быстрее.
— Вы тут по графику?
— Нет, круглосуточно, — «Малой» не отвлекается. — Вечером на пару часов домой уходим, чтобы привести себя в порядок и переодеться. Но в это время здесь обязательно кто-нибудь остается.
Поздороваться в кабинет постоянно заходят бойцы. И шутят. Только для жителя мирного Армавира такой юмор звучит жестко.
— Да я лучше на «лепесток» встану! — говорят они о работе, которой не хотят заниматься.
«Лепестки» — противопехотные мины, которые ВСУ буквально рассыпали в Горловке и других городах Донбасса.
Когда все промаркировано, «Малой» возвращается к бумажной работе, а я выхожу в коридор. Там Ольга записывает видео, где благодарит всех волонтеров за непрекращающуюся поддержку.
Один на всю ДНР
В Шахтерск выезжаем после обеда. Территория Горловки втрое больше Армавира, до войны в ней жили около 600 тысяч человек. Ее пригород раскинулся на многие километры. Здесь в основном стоят частные одноэтажные домики, кое-где разрушенные. Рассмотреть поселения мешает дождь, который утихает, когда проезжаем мимо терриконов.
На улицах Шахтерска вдруг срабатывает «Булат», уловивший где-то в хмуром небе «птичку». Однако детектор дронов смолкает, и мы спокойно доезжаем до детского дома-интерната. Там, судя по строительным материалам и мусору во внутреннем дворе, идет ремонт. Встретившая нас заместитель директора не перестает извиняться за невозможность принять гостей как положено.
На крыльце спят хвостатые. Старый черный пес лениво подходит и утыкается носом мне в ладонь, спокойно реагируя на чужаков. А вот рыжая дворняга с лаем срывается с места.
— Ишь, какой хозяин, — смеется Ольга. — Побежал проверять, что привезли.
Пес и впрямь скрывается там, где Денис Куренин и местные ребята выгружают коробки.
Интересуюсь:
— У вас ремонт?
— Капитальный, — кивает женщина. — На первом этаже классы для занятий, спортивный и актовый залы ремонтируем.
— А финансирует кто?
— Из федерального бюджета средства выделили.
Шахтерский детский дом-интернат — единственный в ДНР для инвалидов с недостатками умственного развития. Учреждение рассчитано на 240 воспитанников, но сейчас их — 225, до 18 лет — всего 87 ребят, остальные — старше.
— Они инвалиды с детства, проживают здесь постоянно, — рассказывает замдиректора дома-интерната.
И ведет погреться в столовую. Внутри вымощено кафелем и пахнет выпечкой: на противнях лежат булочки: сырые и уже румяные. Как и в Горловке, в Шахтерске отключают воду, поэтому мыть руки после дружелюбного пса приходится водой из бутылки. Или вытирать влажными салфетками — они здесь заканчиваются быстро.
«Енот» из Гулькевичей
В Шахтерске проводим минут десять, потому что надо ехать дальше — к танкистам. Денис Куренин звонит «Еноту», но связь сбоит, и договориться о месте встречи получается не с первого раза.
— «Енот»… Знакомый позывной.
— На его просьбу из «Букета солдату» деньги выделяли, — напоминает Денис.
А когда наконец встречаем бойцов, «Енот» отпускает водителя «буханки» и пересаживается к нам. Пока петляем по ухабистой дороге, узнаю что «Енот» наш, кубанский. На СВО ушел из Гулькевичей. Долгое время сам был волонтером и ездил «за ленту». Бывал и у танкистов, с которыми теперь служит.
— Настолько часто бывал у пацанов, что незаметно прижился, — смеется он.
— Добровольцем пошел?
— Да, в мае 2024-го. Захотел еще как-то друзьям на фронте помочь.
— А про волонтеров из Армавира как узнал?
— С Денисом у нас есть общий знакомый — отец Виктор из села Новомихайловского. Когда появилась группа «Стоим Zа Донбасс АрмаVир», он меня добавил в чат.
Несмотря на давнее знакомство, от подразделения «Енота» в группу поступила всего одна просьба. И в этот раз Денис привез танкистам долгожданный дрон для корректировки огня.
— Просьбы же закрывают в порядке очереди, — замечаю я. — Сколько вы ждали?
— В сентябре меня затрехсотило, в октябре лежал в госпитале, — вслух вспоминает «Енот». — Где-то в декабре прошлого или начале этого года записали просьбу. Помню, в очереди восемнадцатыми были…
— А теперь первые, — Денис улыбается.
Каждая закрытая просьба для волонтеров — повод для радости, ведь это означает, что они вновь спасли чью-то жизнь.
Танкисты и Бульон
Асфальт и гравийку сменяет раскатанная полевая дорога. Ее немного размыло зарядившим с утра дождем, вновь срывающимся мелкими каплями.
— Здесь под навес встанем, — показывает «Енот». — Да, вот тут, возле этого красивого здания.
В машине Денис передает бойцу дрон, а я выхожу на улицу. Из расщелин бетонного «потолка» даже не капает, а течет сразу в нескольких местах, открытую со всех сторон площадку обдувает пронизывающий ветер.
Красивое, по словам «Енота», здание — полуразрушенная шахта, обгоревшая и покрытая копотью. На одном из массивных железобетонных блоков стоит пластиковая бочка с технической водой. Для мусора, чтобы его не разносило, отвели отдельное место — в углублении перед зияющим чернотой входом в шахту.
— Сюда «прилет» был?
Появившийся словно из ниоткуда боец останавливается рядом и тоже смотрит на обрушенное строение.
— А без понятия, — пожимает плечами. — Когда мы сюда заехали, шахта такая уже была.
Краем уха слышу, что Денис с «Енотом» обсуждают, где снимать получение гуманитарки.
— Эти гады про нас знают, — хмыкает танкист. — Но все равно не хочется, чтобы «прилетело».
Поэтому даже не достаю телефон, чтобы на снимках или видео не «спалить» ПВД танкистов, а Денис с бойцом поднимаются в фургон. Пока «Енот» принимает груз и на видео благодарит волонтеров, оглядываюсь на земляную насыпь — с той стороны вдалеке слышны звуки «прилетов». А вблизи, за какой-то бочкой, из-под земли вьется дымок. Пока всматриваюсь в него, под ноги бросается невесть откуда взявшийся пес.
Погладив его по мокрой шерсти, вслух вспоминаю есенинское «Дай, Джим, на счастье лапу мне» и с удивлением понимаю: а пес-то смышленый. Пачкая грязью и копотью, он ударяет лапой по моей раскрытой ладони.
— Его Бульон зовут, — подошедший из-за спины боец заглядывает в кузов и восклицает: — Ого! Это все нам?
Следом подтягиваются еще пара-тройка человек. Они слаженно выгружают коробки и несут их в сухое место, а мы с Денисом спускаемся за «Енотом» в блиндаж — метров на четыре-пять под землю.
Внутри тепло, потому что затопленная несколько часов назад буржуйка еще греет, и чисто. Личные вещи, бронежилеты и каски аккуратно лежат на сплошном деревянном «навесе» над импровизированными постелями — тоже из дерева и фанеры. Среди флагов, посвященных СВО, есть алое Знамя Победы. А сбитый из досок потолок местами заклеен пленками, чтобы протекающая сквозь почву вода не капала в блиндаж.
От чая, гостеприимно предложенного бойцами, отказываемся: уже вечереет, может разгуляться непогода, а дорога предстоит дальняя. «Енот» благодарит за гуманитарку и, обнимая на прощание, выражает общую надежду, чтобы следующая встреча была после нашей скорой победы.
Подвиг
На обратном пути, проезжая мимо Саур-Могилы, мы останавливаемся и поднимаемся к мемориалу. Кровавые бои за курган высотой почти 278 метров шли и в 1943 году, и в 2014-м. Украинские обстрелы полностью уничтожили часть центральных элементов. Мемориал восстановили за рекордные три месяца. Хотя казалось, что это невозможно — настолько памятники были разрушены.
11 лет назад жители Горловки тоже сделали невозможное. Гражданские люди неожиданно для всего мира стали символом сопротивления ВСУ. Подвиг они совершают и сейчас, когда, невзирая на смертельную опасность, отстраивают родной город. Там верят: скоро в их дома вернется мирная жизнь, потому что приближать ее помогают тысячи людей из «большой» России.
Фото Снежаны Годлевской / АС