Военный журналист Михаил Солодков попал в Афганистан в 28 лет. Три года он фиксировал, как живут «за речкой» и бьются против моджахедов советские солдаты. Шёл с ними в прямом смысле в огонь и в воду.
Сегодня ветеран возглавляет Краснодарское региональное отделение Российской общественной организации инвалидов силовых структур. В преддверии 37-й годовщины вывода советских войск из Афганистана, отмечаемое 15 февраля, он дал интервью «АС», рассказав, во сколько боевики оценили его жизнь, почему запомнил рядового Юру Корсунова и о чём думал, падая в подбитом вертолёте.
«За речку»
— Вы находились в Афганистане с января 1980-го по май 1983-го. Кем попали «за речку»?
— Я служил в пограничных войсках. В Афган уехал в звании старшего лейтенанта. Был корреспондентом, а позже начальником отдела боевой и политической подготовки в окружной газете «Дзержинец». Потом назначили заместителем командира окружного отряда спецпропаганды. В обязанности входили дискредитация банд моджахедов, создание листовок. Иллюстрировал и придумывал тексты сам, а переводчик излагал их на афганском языке.
— Редакция «Дзержинца» находилась в Ашхабаде, столице Туркменской ССР. Как передавали материалы для печати?
— В 1980-х годах технические возможности позволяли отправлять срочные материалы небольшого размера посредством радиосвязи и через телеграфистов. А основные материалы писал, возвращаясь после боевых операций, в которых участвовал. При этом спецвыпуски полностью готовил сам: писал репортажи и очерки, макетировал номера.
Чтобы фиксировал происходящее на фото и видео, мне выдали камеру. Правда, некоторые плёнки забирали и самостоятельно проявляли в воинских частях. Я возвращался из Афганистана в Ашхабад, отписывал материалы, выполнял другие редакционные задания, после чего вновь уезжал в командировки «за речку».
Награда за голову
— Вы находились с советскими солдатами не только в спокойной обстановке, но и в боях, засадах. Почему рвались в гущу событий?
— Будучи курсантом факультета журналистики Львовского высшего военно-политического училища, запомнил девиз фронтового корреспондента и писателя Константина Симонова: «Кто не рискует, тот мало видит, а, следовательно, плохо пишет». Взял эти слова на вооружение.
Я ходил с передовыми подразделениями, летал с десантами на вертолётах, отправлялся в переходы по горам и пустыне, спал на земле, участвовал в боях. Однако стрелять в Афганистане не довелось, хотя автомат всегда был при мне.
— А как же без единого выстрела обеспечивали свою безопасность?
— Стрелять самому было невозможно — на шее висели кинокамера и два фотоаппарата… «За речкой» каждый выполнял конкретные обязанности: я снимал фронтовые будни и армейский быт ребят, а два-три бойца прикрывали меня по поручению командира отряда.
За всё время моих боевых выездов было много солдат, оберегавших меня. Я не записывал их фамилии. Но имя одного бойца вспомнил спустя десятилетия. Это Юра Корсунов, сопровождавший меня в боях за перевал Гумбак. Обстреливая бандита, убегающего по противоположному склону, Юра израсходовал все патроны. Тогда я отдал ему свои запасные магазины, чтобы Корсунов не тратил время на снаряжение опустевших.
Ещё больше проникся благодарностью этим ребятам, когда узнал, что за мою голову «духи» обещали свыше 75 тысяч афгани. Об этом в 1982 году рассказали офицеры из разведывательного отдела. Думаю, стремление противника уничтожить военкора — достаточная оценка моей службы в Афганистане.
Как в 1940-х
— Привилегий в быту, являясь военкором, не получали?
— Никогда не жил в условиях лучше, чем были у наших солдат. Однажды проводили операцию в Куфабском ущелье и остались ночевать на горном склоне. Тогда начался ливень как из ведра.
Замполит десантно-штурмовой манёвренной группы «Восточная» Геннадий Тутукин принёс ящик из-под снарядов для гранотомёта. Его ширина была около 80 сантиметров, а длина — чуть больше метра. И вот на этом ящике мы с Тутукиным легли спина к спине, чтобы поспать хоть не на камнях, по которым ручьи дождевой воды стекали бурным потоком. Укрылись моей плащ-палаткой.
Кто-то из ребят не выдержал непрекращающегося ливня и среди ночи выпустил в небо очередь с возгласом: «Да когда же ты кончишься?!»
Поспать так и не удалось. На нас напала банда Абдул-ваххоба. Завязался скоротечный бой, в результате которого «духи» ускакали в соседнее ущелье. Но мы пленили нескольких моджахедов и заполучили белую лошадь их главаря.
А в феврале, чтобы не завшиветь, купались в ледяной воде реки Куфаб. В те дни часто вспоминал рассказы своего отца-фронтовика. Он говорил, как в годы Великой Отечественной войны им часто приходилось ночевать в снегу, под дождями. И что удивительно — мало кто простужался, потому что организм мобилизовался и «не пропускал» другие болезни. К медикам в основном обращались с ранениями и контузиями.
Пуля в кармане
— Что запомнили из первого боя, в котором участвовали?
— Как в первом ночном бою мне в карман «положили» пулю. Советским бойцам поставили задачу — сделать опорную базу под Чахи-Абом. Следуя туда, мы остановились ночевать на горном склоне над населённым пунктом. Мне, как офицеру, поручили возглавить один из участков возможной обороны.
Среди ночи на позиции напали «духи». Конкретно мой участок нападению не подвергся, хотя пули всё равно свистели, а трассирующие пули прошивали ночную мглу. Тогда-то пуля вопреки законам баллистики прошла ниже ремня и поясницы, задела правое бедро и попала в карман. Я почувствовал жжение и обнаружил её, ещё горячую. Потом на теле остался ожог.
Эту ситуацию расценил как знак свыше и поверил, что из Афгана выйду живым. Позже передал пулю в фонд Армавирского краеведческого музея.
— Но не все ситуации могли закончиться так хорошо?
— Вы правы. Трагедией для моих близких могло обернуться 23 февраля 1980 года. Я уже месяц находился в Афганистане, а в тот день летел с десантом сводного боевого отряда Хорогского погранотряда. Ребята должны были прикрывать ущелье Дарай-Сабз. Внизу, около кишлака Флён, с бандформированием билась группа подполковника Горшкова.
Моджахеды хотели уйти под покровом ночи и, дожидаясь темноты, ожесточённо сопротивлялись. Пулемётчик и автоматчик бандитов, преграждавшие путь к кишлаку, сражались с очень тяжёлыми ранениями. Позже наша группа захвата насчитала более 30 ранений на теле каждого. Вот насколько ситуация была серьёзной.
Пулемётчик на склоне хребта подбил наш вертолёт. Очередь прошла по кабине пилотов и хвостовой балке. Пуля со стальным сердечником попала в промежуточный редуктор, передававший вращательное движение на задний винт. Из-за этого редуктор заклинило, а хвостовую балку обломило.
Вертолёт затрясло, потом крутануло и швырнуло на камни склона. Позже командир вертолёта подполковник Захаров оценил, что мы падали в ущелье с высоты 12-15-этажного дома. Борттехник лейтенант Абдулин успел выключить электрику. Это спасло от воспламенения керосина, вытекающего из пробитых баков, иначе мы сгорели бы.
Погиб один человек — рядовой Александр Малыгин. Остальные, среди которых были и раненые, продолжили выполнять задачу и прикрывали перевал.
— Осознав, что вертолёт падает, о чём успели подумать?
— Я в тот момент сидел на ящике с боеприпасами. Когда вертолёт крутануло в воздухе, он и несколько десантников оказались поверх меня. Из-за этого подумал: «Ну, всё! Пока верхние вылезут, если смогут, вертолёт загорится и взорвётся…» Но это была мимолётная мысль. Меня быстро «заразило» мастерство и хладнокровие экипажа.
Собрав разбросанное оружие и покинув подбитую «вертушку», сразу заняли круговую оборону. Военных, получивших тяжёлые ранения, уложили на снег посреди валунов и оказывали им первую медпомощь. У всех были ожоги от горячих газов и химические — от керосина. Я получил компрессионный удар позвоночника, контузию, травму головы.
По рации связались со штабом и доложили о происшествии. Когда прилетел вертолёт эвакуации, майор Валентин Казаков, возглавлявший десант, отправил меня в медпункт сопровождать раненых.
Связь поколений
— Сейчас вы занимаетесь патриотическим воспитанием молодёжи и издаёте книги. Почему это важно?
— В книгах описываю фронтовую жизнь. В Афгане советские солдаты «писали» свои судьбы и новые страницы истории родной страны. Нас так воспитали: сперва делай всё для Родины, потом — для себя. Этому нас учили отцы и деды, а мы — своих сыновей и внуков. Переосмысливая, что пережили предки в Великой Отечественной войне, я написал стихотворение «Без срока давности». Теперь понимаю, что оно близко и тем, кто защищает Родину сейчас.
Давно уже окончена война,
легли в архив боёв скупые строки,
но в ветеранах продолжается она:
у Памяти нет «давности» на сроки.
Пускай не все сраженья или битва,
а только лишь один какой-то бой
всё время режет сердце, словно бритва,
и автомата не нащупать под рукой…
Солдата не покинула война,
а в каждой клетке тела «окопалась»:
болезнями и ранами она
на век солдатский до конца осталась.
Спросите, и скажу как ветеран,
что время не залечивает ран!