В 1986 году Сергею Нестеренко было 24 года. 12 мая его его отправили ликвидировать последствия аварии на Чернобыльской АЭС. В зоне отчуждения он провёл два месяца, из них шесть дней — в мёртвой зоне, где не пели птицы, не лаяли собаки.
В интервью «АС» он рассказал, почему мыть от радиации деревянные дома было сложнее, чем пятиэтажки, кого напугал одичавший поросёнок и как встретил ликвидаторов дед-полицай.
Враг-невидимка
— Вас отправили ликвидировать последствия аварии совсем молодым. А когда вы поняли, что едете в опасную зону?
— Когда Михаил Горбачёв объявил по телевизору о всесоюзной трагедии, у меня ёкнуло сердце. Умом понимал: на ликвидацию бросят все силы. Но надеялся, что меня обойдёт стороной — я ведь по воинской специальности пожарный, инструктор противопожарной службы, к химикам отношения не имел. К тому же учился на вечернем отделении в политехе, работал инженером-конструктором на заводе тяжёлого машиностроения. Думал, не мобилизуют. Однако в ночь с 11 на 12 мая приехал посыльный из военкомата и распорядился утром явиться.
В военкомате на мои аргументы сказали: «Разберёмся, а пока езжай в Кропоткин». Из Армавира туда отправили 70 человек — мужчин от 20 до 50 лет. Срочников среди них не было. В Кропоткине тех, кому за пятьдесят, отсеяли и демобилизовали. А меня направили на ликвидацию последствий чернобыльской катастрофы. Жена тогда была беременной.
— Другие мобилизованные возмущались?
— Нет. Время было такое: партия сказала — надо. Проблема заключалась в другом: мы ехали и не знали, с чем столкнёмся. На войне враг виден, а там — невидимка. Даже находясь в Чернобыле, до конца не понимали, насколько серьёзной оказалась угроза.
— Когда отправились в зону отчуждения?
— В Кропоткине мне, как прапорщику, поручили составить список личного состава и переписать номера вагонов. К вечеру назначили начальником караула. Отправили нас большим эшелоном с пожарной техникой и авторазливочными станциями на станцию Вильча в Киевской области. День-два заняла погрузка. По прибытии в Вильчу всех выгрузили и отправили по назначению, а я остался охранять эшелон. При мне — часовой с автоматом, у меня — пистолет в кобуре. Простояли на станции около двух суток без смены.
Затем нас доставили в лес, где мы развернули лагерь. Самый большой дискомфорт создавали комары — их там в преддверии лета было море. Меня назначили дежурным по части.
Позже специалисты обнаружили, что в низине под Вильчей, где находился наш лагерь, радиация скапливается больше всего. Нас срочно передислоцировали в деревню Углы Наровлянского района. Выезжали на работы в Киевскую и Гомельскую области. Занимались очисткой деревень от радиации.
Мёртвая зона
— Жутко было, наверное, работать в таких условиях?
— Неприятно было в самом начале, когда шесть дней мы отработали в самой настоящей мёртвой зоне, где ни людей, ни животных, ни птиц… Лишь звенящая тишина. Когда ехали на пожарной машине, ничего кроме шума мотора не слышали. Со временем привыкли.
Но однажды стало по-настоящему жутко. Едем на пожарной машине, мёртвая тишина, и вдруг откуда ни возьмись выбегает поросёнок, худой, на тонких ножках, людей боится… Стало не по себе. Позже в таком состоянии находили и собак.
Рабочий процесс был организован так: солдаты снимали слой земли шириной около метра по периметру дома. Моя рота состояла из пожарных машин. Сначала одна машина обрабатывала дом специальным раствором, затем подъезжала вторая и смывала его чистой водой. Облили и двигались дальше. Снятую землю потом собирала другая рота.
На мытьё одного небольшого одноэтажного дома уходило примерно около часа. Внутрь нам заходить запрещалось, работали только снаружи. В моём распоряжении были «Урал», «ГАЗоны», ЗИЛы, а также АРСы — авторазливочные станции, по сути мощные мойки.
В основном работали в деревнях, но заезжали и в Овруч. Это районный центр. Там очищали не только дома, но и улицы. Город, кстати, не эвакуировали, в нём жили люди, работали магазины. Я пробыл в Овруче две недели.
— Пятиэтажки легче мыть, чем частный сектор?
— В деревнях Киевской и Гомельской областей в основном стояли деревянные дома. Кирпичных зданий практически не было. А с деревянных домов и заборов радиация смывается плохо. Я как-то из любопытства замерил: помою деревянный забор, а прибор показывает, что уровень снизился лишь чуть-чуть. А вот у кирпичного дома после мытья спад оказывался заметнее.
Но мне кажется, ещё важен психологический эффект. Людям становилось спокойнее от того, что их дом тщательно обработали. А насколько такая дезактивация эффективна — их тогда вряд ли волновало.
— Люди в деревнях оставались?
— В мёртвой зоне не было ни души. На постах стояли патрули: милиция и солдаты-срочники с оружием. Они охраняли опустевшие деревни от мародёров. Там, где зона отчуждения заканчивалась, попадались деревни с жителями, в основном стариками. Мы спрашивали, почему не уехали. Они только отмахивались: «Нам некуда ехать». Так и остались доживать в родных домах.
Но запомнилась встреча. В одной из деревень мы подъехали к внушительному дому, двор которого весь был заставлен поленницами. Начали поливать, и тут из дома выбежал старик с криком: «Не надо мне тут поливать! Марш отсюда!» Ответил: «Мне приказали — мы поливаем». Позже узнал, что во время Великой Отечественной он служил полицаем у немцев. Свой срок отмотал, вернулся домой. В деревне с ним никто не общался — он был сам по себе. Вот поэтому и нас воспринял в штыки.
— А как встречали вас жители деревень?
— Они радовались. И никто тогда не думал, что деревни навсегда превратятся в населённые пункты-призраки. Местным казалось, что вот сейчас солдаты наведут порядок, учёные что-нибудь сделают, и всё вернётся на круги своя.
Деревенские всё время хотели нас накормить жареной картошкой. Жалели, что много работаем, и просили подкрепиться. Но мы соблюдали приказы и к еде не прикасались.
Однако один раз запрет я нарушил. Одна из бабушек, не помню, в какой деревне это было, угостила нас клубникой. Ягода была размером с кулак. На вкус — совершенно обычная. Во всяком случае, на моём здоровье она никак не отразилась. Но это был единичный случай. А так мы строго соблюдали указания и ничего не ели на территории обрабатываемых зон.
— Природа внешне реагировала на радиацию?
— Я не работал настолько близко к ядерному реактору, поэтому ни рыжего леса, ни других аномалий не заметил. Единственное, грибы были больших размеров. Особенно мухоморы.
— Наверное, странно себя ощущаешь, оказавшись в деревне-призраке?
— Мне кажется, деревни эвакуировали постепенно. Не было спешки, люди не бежали к автобусам, теряя вещи. Я вот ни на одной улице не увидел брошенного мяча или другой вещи. Видимо, людям дали достаточно времени на сборы, и они покинули жильё организованно. Заброшенные деревни больше напоминали селения после фашистской оккупации: ни людей, ни животных, ни птиц… Никого нет.
Возвращение домой
— А вы как-то чувствовали радиацию?
— Кто-то её ощущал, я — нет. У некоторых солдат лица краснели, голова болела. Раз в десять дней у нас брали кровь на анализы. Тех, у кого показатели были не в норме, увозили на лечение в Киев, а потом отпускали домой. Почему каждый по-разному реагировал на радиацию, для меня так и осталось загадкой. Но страшно было в первые дни. Потом привыкли, перестали волноваться.
— Маски, респираторы выдавали?
— Солдат, которые землю снимали, перевозили в бортовых машинах, поэтому все были в респираторах. Командиры за этим строго следили. Офицеры тоже их носили.
— А дозиметрами пользовались?
— У солдат накопители на поясе висели. А у меня две ручки было — я ж командир взвода, исполнял обязанности командира роты, поэтому вёл журнал. Каждый день, когда отработали, замерял: сколько каждый солдат «хватанул» рентген или миллирентген. Вечером собирал показания, высчитывал. Кто в низине работал, у того больше было. Она там накапливалась.
— А как отдыхали? Выходные были?
— Какие выходные?! У нас не было ни субботы, ни воскресенья. Вечером приехали, постирались — и всё. Единственное, если дождь шёл — тогда получался выходной. Можно было поспать, отдохнуть. А так с утра до ночи работали. Иногда артисты приезжали. Кино крутили. И так два месяца. Очень хотелось домой.
— Но вы вернулись домой всё-таки быстро…
— Когда меня мобилизовали, жена была беременна. И она обивала пороги военкомата, приложив максимум усилий, чтобы поскорее вернуть меня. Возвращался домой я не с основной группой, а со старшим лейтенантом.
В Киеве на вокзале было очень много людей, все хотели уехать, билетов не достать. Нам помогли в военной кассе. И я успел приехать в Армавир до рождения сына. А вот в институте потерял полгода, пришлось усердно учиться, чтобы наверстать упущенное. В родном городе для меня настала обычная жизнь, о которой мечтал два месяца в зоне отчуждения.